Главная | Регистрация | Вход
...
Поделиться
Меню сайта
Категории раздела
Наследие [59]
Биографии писателей
Наши современники [98]
Биографии писателей
Наши гости [3]
Литературная школа Алматы [2]
Наша библиотечка [37]
Соотечественники [81]
Виртуальный альманах. Черновик.
Журнал "Нива" [11]
Наше творчество [0]
Новые материалв
[05.03.2007][Проза]
Вовка (2)
[05.03.2007][Проза]
Тайна старинного портрета (0)
[05.03.2007][Проза]
Моя вторая половинка. (1)
[05.03.2007][Проза]
Индикатор любви (0)
[23.03.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Дешифратор сигналов (0)
[23.03.2007][Дайджест прессы. Россия.]
ГОГОЛЬ, УКРАИНА И РОССИЯ (0)
[23.03.2007][Проза]
НЕ О ЛЮБВИ (0)
[04.04.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Продолжение следует... (0)
[04.04.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Карнавал в вихре красок (1)
[05.04.2007][Проза]
Мечтатель (0)
Вход на сайт
Поиск
Наш опрос
Читаете ли вы электронные книги?
Всего ответов: 308
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • /li>
  • Главная » Файлы » Наследие

    Булат Лукбанов и его время
    16.09.2007, 04:12

     В коридорах КазГУ во времена ректора Закарина жизнь била ключом. Были здесь свои поэты. Один из них, Аблай Абишев, во многом старался подражать кумиру тогдашней молодежи – Олжасу. Написал своих “Аргамаков”. С редкостной страстью цитировал из “Доброго времени восхода”. И вот однажды прочитал незнакомое:
    У поэтов высокие судьбы
    И, как плаха, открытые лбы.
    Каждый сущий поэта судит,
    Слава – тоже удар судьбы.

    В его исполнении стихи обладали необыкновенной пронзительностью. Горестная философичность, не совсем даже свойственная ему, заставила встрепенуться: чьи стихи? Оказалось, из армии прислал подборку доселе мне неизвестный Булат Лукбанов, и она каким-то образом попала в руки «поэтической пятницы».
    В то время в поэзии, в противовес бытующей эстрадной риторике, чувствовалась тенденция обращения к старым добрым образцам. Булат, вернувшись из армии, довольно решительно сделал шаг в этом направлении. Но классичным по стилю он старался быть на манер восточных переводов с каких-нибудь китайцев или того же Хайяма. Не зря писал:

    Наливаю в стакан себе крепкого чая
    И читаю творенья Басе и Ли Бо.


    Те из его русскоязычных сверстников, что также нашаривали образцы классичности в корнях, порой, вслед за Бродским, находили эти корни в западной поэзии. И в Булатовских стихах тех лет можно уловить Лорковские интонации:

    Koгда меня не будет,
    Когда меня не станет –
    Земля ударит в бубен...


    Хорошо помню их, молодых поэтов середины семидесятых. Фантазеры, романтики. В их разговорах порой реальность было трудно отличить от вымысла. Один нащупывал контакты с неземной цивилизацией. Другой мечтал научиться проходить сквозь стены. В общем - то в реальной жизни от людей тоже требовались такого рода способности...
    Вот он, Булат - смуглый, с круглыми черными глазами, в белой рубашке. Рядом с ним прекрасная белокурая Таня, его жена. Они хорошо смотрелись на террасе “Ак-Ку”.

    Eсть женщина – глаза ее большие
    Меня спасут в день Страшного Суда.


    Казалось, ветер, дующий в их парус, весьма благоприятен. Да таковым он в принципе и был. Тогда же, как и у всех нас, стали выходить книги. Подрастали дети. Перечитывалась уйма книг. Были концерты, выступления по телевидению. Увы, произошло все это с пролонгацией на десять лет. Когда уже и Тани не было рядом, вовремя оценившей плюсы и минусы призвания жены поэта-неудачника. Когда печень стала служить вместо чернильницы, чтобы макать перо в желчь:

    Да, я беспечный человек,
    Квартирою не обеспечен
    И пью вино – больная печень...


    Чуть больше внимания в “пору рассвета”, какую-нибудь стипендию, коротенькую публикацию или рецензию – и судьба, может быть, сложилась бы совсем по-другому. К сожалению, в те годы ходило высказывание, приписываемое Твардовскому, что де щенков нужно топить, пока они маленькие... И жизнь топила, еще как топила. Помню, Булат сетовал:
    – Устроился я на киностудию. Ну, думаю, наконец вступаю в мир высокого искусства. А мне, когда приехал на съемки, сунули в руки лопату и сказали яму рыть. Оказалось, для отхожего места.

    * * *
    Я разбросан...
    Разъят по частям...
    Отчего же душа, на осколки разбитая,
    Задыхаясь от стольких потерь,
    И себя не виня
    И другим не завидуя,
    Вновь и снова стучит в потаенную дверь?


    Вся штука в том, что стихам Булата с самого начала была органично присуща интонация глубокой иронии и безысходной печали. Совсем не такая, как у “шестидесятников”, соответственно конъюнктуре менявших “лад на яд” Но когда состоявшиеся авторы в душе уже глубоко трансформировались, молодежь, горячая и пылкая, все еще верила в какое-то земное воплощение своей мечты... Поэтому взорвался шальной ракетой, никого не обогрев, Аблай. Сгорел в мелочных дрязгах Невель Абилев. И совсем уже реально сгорел, ибо покончился самосожжением, Леня Рябов.
    У Булата была любимая цитата из Арсения Тарковского:

    Вознесся на полнеба гений,
    Не по тебе его ступени,
    Но даже под его стопой
    Ты должен стать самим собой.


    По этой цитате, мне кажется, хорошо выверялось соотношение между поколением, к которому принадлежал Булат, и предыдущими. Правда, и те тоже делились на «благополучных», и не совсем. Не совсем «благополучным» приходилось в большей мере довольствоваться ролью городской мифологемы. Это Василий Бернадский – ибо лучших стихов его никто не печатал. И Скворцов, и Киселев, и Л. Лезина. Именно в эту когорту теперь встраивается покойный Булат.
    Человеком-легендой он стал еще в раннем детстве. Однажды, возвращаясь из школы, подумал: а что, если пойти по этой улице, ведь, пожалуй, можно и до самого Фрунзе дойти… Так и поступил. Поймали его и воротили уже с полпути. Не правда ли, забавная история, напоминающая сюжет баллады? Невольно склоняешь свою посеребренную голову перед цельностью натуры, в таких людях чудятся тебе сильные личности, пронесшие свой крест до конца. Что же, он и был сильной личностью – чистым поэтом, не позволившим запятнать своего мундира какими-либо посторонними нашивками.
    Даже если не называть определенной улицы его именем, то все равно многим, знавшим его, он будет мерещиться на алматинских перекрестках. И на том, где мы шли с ним, уже давно бездомным.
    Он поднял с земли кусок хлеба и стал есть...

    Вспомнилось:

    Я в этом мире раб неискушенный,
    У муз великой робости учусь.

    Я прочитал ему унылую лекцию о необходимости “завязать” пить, на что он так же уныло улыбнулся.
    – Жить – все равно что плыть против течения, – пробормотал он любимую китайскую пословицу, – если перестаешь грести, тебя сносит...
    Грести он не хотел, то ли по какой-то врожденной мудрости, то ли по приобретенной. Сушил весла.

    Александр Соловьев

    "Литературная Алма-Ата", 2006 г.

    Категория: Наследие | Добавил: almaty-lit
    Просмотров: 1073 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]