Главная | Регистрация | Вход
Литературная Алма-Ата
Поделиться
Меню сайта
Категории раздела
История и современность [13]
Юбилеи [12]
Критика и литературоведение [7]
Память [7]
Поэзия [19]
Переводы [7]
Проза [8]
Олша проза [31]
Олша поэзия [5]
Казахстанская фантастика [9]
Жизнь-театр [3]
Наши гости [6]
Дебют [1]
Детская литература [6]
Новые материалв
[05.03.2007][Проза]
Вовка (2)
[05.03.2007][Проза]
Тайна старинного портрета (0)
[05.03.2007][Проза]
Моя вторая половинка. (1)
[05.03.2007][Проза]
Индикатор любви (0)
[23.03.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Дешифратор сигналов (0)
[23.03.2007][Дайджест прессы. Россия.]
ГОГОЛЬ, УКРАИНА И РОССИЯ (0)
[23.03.2007][Проза]
НЕ О ЛЮБВИ (0)
[04.04.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Продолжение следует... (0)
[04.04.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Карнавал в вихре красок (1)
[05.04.2007][Проза]
Мечтатель (0)
Вход на сайт
Поиск
Теги
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • /li>
  • Главная » Статьи » Альманах "Литературная Алма-Ата" 2021 г. » Наши гости

    ДМИТРИЙ ВОДЕННИКОВ

    ДМИТРИЙ ВОДЕННИКОВ

    Россия

    российский поэт, прозаик и эссеист

    Так дымно здесь

    и свет невыносимый,

    что даже рук своих не различить -

    кто хочет жить так, чтобы быть

    любимым?

    Я - жить хочу, так чтобы быть любимым!

    Ну так как ты - вообще не стоит - жить.

     

    А я вот все живу - как будто там внутри

    не этот - как его - не будущий Альцгеймер,

    не этой смерти пухнущий комочек,

    не костный мозг

    и не подкожный жир,

    а так как будто там какой–то жар цветочный,

    цветочный жар, подтаявший пломбир,

     

    а так, как будто там какой–то ад пчелиный,

    который не залить, не зализать...

    Алё, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?

    Ну чё молчим? Никто не хочет знать?

     

    Вот так и мне не то чтоб неприятно,

    что лично я так долго шёл на свет,

    на этот свет и звук невероятный,

    к чему–то там, чего на свете нет,

     

    вот так и мне не то чтобы противно,

    что тот, любой другой, кто вслед за мною шёл,

    на этот звук, на этот блеск пчелиный,

    на этот отсвет - все ж таки дошёл,

     

    а то, что мне - и по какому праву -

    так по хозяйски здесь привыкшему стоять,

    впервые кажется, что так стоять не надо.

    Вы понимаете, что я хочу сказать?

     

    Огромный куст, сверкающий репейник,

    который даже в джинсы не зашить -

    последний хруст, спадающий ошейник -

    что там еще, с чем это все сравнить?

     

    Так пусть - гудящий шар до полного распада,

    в который раз качнется на краю...

    Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?

    я - здесь сказал, что здесь стоять не надо?

    ну да сказал - а все еще стою.

     

    Так жить, чтоб быть

    ненужным и свободным,

    ничейным, лишним, рыхлым, как земля -

    а кто так сможет жить?

    Да кто угодно,

    и как угодно - но не я, не я.

    * * *

     

    Ах, жадный, жаркий грех, как лев меня терзает.

    О! матушка! как моль, мою он скушал шубку,

    а нынче вот что, кулинар, удумал:

    он мой живот лепной, как пирожок изюмом,

    безумьем медленным и сладким набивает

    и утрамбовывает пальцем не на шутку.

     

    О матушка! где матушка моя?

     

    Отец мне говорит: Данила, собирайся,

    поедем на базар, там льва степного возят,

    он жаркий, жадный лев, его глаза сверкают, -

    я знаю, папа, как они сверкают, -

    я вытрясаю кофту в огороде:

    вся кофта съедена, как мех весной у зайца,

    я сам как заяц в сладком половодье.

     

    О матушка! где матушка моя?

     

    А ночью слышу я, зовут меня: Данила,

    ни меда, ни изюма мне не жалко,

    зачем ты льва прогнал и моль убил, Данила? -

    так источается густой, горячий голос.

    Я отвечаю: мне совсем не жарко,

    я пирожок твой с яблочным повидлом.

    А утром говорит отец: Пойдем в Макдональдс.

     

    О матушка! где матушка моя?

     

    Намедни сон сошел: солдат рогатых рота,

    и льва свирепого из клетки выпускают,

    он приближается рычащими прыжками,

    он будто в классики зловещие играет,

    но чудеса! - он, как теленок, кроток:

    он тычется в меня, я пасть его толкаю

    смешными, беззащитными руками,

    глаза его как желтые цветочки,

    и ослепляет огненная грива.

     

    Но глухо матушка кричит из мягкой бочки:

    Скорей проснись, очнись скорей, Данила.

    И я с откусанным мизинцем просыпаюсь.

     

    ***

    Самая большая глупость, которую способен

    ляпнуть поэт, -

    это сказать, что он может всё сам написать.

    Нет, он может дать только сгустки, где бродит

    сиреневый свет,

    а всё прочее сделают - голоса.

     

    Не какие-то там безымянные, а обычные:

    Коли и Миши,

    очень даже конкретные, с документами и с

    паспортами…

    Они приходят с войны - и заполняют книжки

    слабым мужским мяуканьем, визгливыми

    голосами.

     

    … Мы лежали с тобой однажды - в долгих

    сумерках на кровати,

    и я не мог отвести взгляда от долго гаснущего

    окна,

    (на тебе было белое платье, обыкновенное

    летнее платье):

    и ты сказала: этот чертов закат сводит тебя с

    ума.

     

    Но дело в том, что каждый имеет право - на

    свою особую личную рану,

    о чем нас предупредили честно - лет

    пятьдесят назад:

    - Я, выживший русский солдат, не лягу с

    немцем Иваном.

    - Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу

    с Иваном. -

    Война поросла быльем: все умерли и лежат.

     

    Жизнь проходит. Война проходит. Любовь

    проходит.

    В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером

    бродит гроза.

    Но все, что осталось от нас (в том числе и от

    нас с тобою)

    огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

     

    Ты хотела до нас докричать свою красную

    кровную рану,

    я пытался тебе рассказать о своей

    деревянной вине,

    но никто не скажет нужного слова (как с тем

    дураком иваном,

    а ведь он совсем надорвался на той войне).

     

    … Так вот - я хочу сказать, когда мы

    смешаемся в прахе

    (тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе за всё:

    за медленно меркнущий свет, за белое твое платье,

    за летнее твое платье, за бессмертное платье твое.

     

    ***

    Но я ещё прижмусь к тебе - спиной,

    и в этой - белой, смуглой - колыбели -

    я, тот, который - всех сильней - с тобой,

    я - стану - всех печальней и слабее...

     

    А ты гордись, что в наши времена -

    горчайших яблок, поздних подозрений -

    тебе достался целый мир, и я,

    и густо–розовый

    безвременник осенний.

     

    Я развернусь лицом к тебе - опять,

    и - полный нежности, тревоги и печали -

    скажу: «Не знали мы,

    что значит - погибать,

    не знали мы, а вот теперь - узнали».

     

    И я скажу: «За эти времена,

    за гулкость яблок и за вкус утраты -

    не как любовника -

    (как мать, как дочь, сестра!) -

    как современника - утешь меня, как брата».

     

    И я скажу тебе,

    что я тебя - люблю,

    и я скажу тебе, что ты - моё спасенье,

    что мы погибли (я понятно - говорю?),

    но - сдерживали - гибель - как умели.

    Категория: Наши гости | Добавил: Людмила (15.07.2021)
    Просмотров: 75 | Теги: ДМИТРИЙ ВОДЕННИКОВ | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]