Главная | Регистрация | Вход
...
Поделиться
Меню сайта
Категории раздела
Наследие [59]
Биографии писателей
Наши современники [98]
Биографии писателей
Наши гости [3]
Литературная школа Алматы [2]
Наша библиотечка [37]
Соотечественники [81]
Виртуальный альманах. Черновик.
Журнал "Нива" [11]
Наше творчество [0]
Новые материалв
[05.03.2007][Проза]
Вовка (2)
[05.03.2007][Проза]
Тайна старинного портрета (0)
[05.03.2007][Проза]
Моя вторая половинка. (1)
[05.03.2007][Проза]
Индикатор любви (0)
[23.03.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Дешифратор сигналов (0)
[23.03.2007][Дайджест прессы. Россия.]
ГОГОЛЬ, УКРАИНА И РОССИЯ (0)
[23.03.2007][Проза]
НЕ О ЛЮБВИ (0)
[04.04.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Продолжение следует... (0)
[04.04.2007][Дайджест прессы. Казахстан.]
Карнавал в вихре красок (1)
[05.04.2007][Проза]
Мечтатель (0)
Вход на сайт
Поиск
Наш опрос
Читаете ли вы электронные книги?
Всего ответов: 308
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • /li>
  • Главная » Файлы » Наши современники

    Ранние холода
    25.05.2008, 05:39

    Асель Омар

     

                                                                             Автору Монумента

                                                                            независимости

                                                                            скульптору Адлету Жумабаю

     

    Воздух пряно пах инеем,  от земли поднималась легкая вечерняя замять. Небо ввысь густо-розовое, а ближе к горам темнело до синевы. Жан стоял на проспекте и думал, что сегодня он обязательно будет у Монумента независимости, а до него было рукой подать – один квартал вдоль тихой старинной улочки, меж небольших уютных фонтанчиков, утонувших в мерзлых ивах и сумерках. И там, в вышине, чернеет пика монумента, подсвеченная прожекторами. Сколько раз он видел памятник на фотографиях и по телевизору, из окна автомобиля, проезжая мимо, но никак не удавалось ему подойти близко. Сегодня он решил, во что бы то ни стало, совершить ритуал восхождения к площади Республики и вдоволь надышаться декабрьским воздухом свободы Отечества, той свободы, о которой он мыслил романтично и честно, без пафоса, но прочувствовано и глубоко.

    Весть о независимости застала его на последнем курсе учебы в Санкт-Петербурге, и его неумолимо потянуло домой. В его памяти СССР развалился как-то неожиданно и буднично, будто украдкой, и осознание свободы приходило постепенно, не под фанфары. В одночасье Жан из советского студента превратился в иностранца, это поначалу смутило его, но обязало к обновлению, и он всей душой принял это странное чувство неофита и новую страну. Новый статус дал о себе знать материально в аэропорту Быково, куда он примчался прямо с Ленинградского вокзала. Молодой таможенник (таможенник!), покрутив носом и как-то особенно ярко зарумянившись, брякнул с неудовольствием, глядя в паспорт Жана: «Нашлись независимые!». Советский паспорт тогда уже украшала свежая печать – «Гражданин Республики Казахстан».

    Жан стоял на проспекте, с удовольствием глотая крепкий сладковатый воздух и думал о том, что надо еще и еще писать этот город, отражая в пастельных мазках (как он любил пастель!) эти дома, покрытые палевым ракушечником, драное одеяло лилового снега, проталины бурой земли, свернувшиеся листья, изузоренные в прожилках, словно сканью, инеем, и, например, фигурку этой девушки во флисовом берете и серых теплых чулках, обтягивающих упругие икры, совсем как у какой-нибудь Тулуз-Лотрековской танцовщицы Мулен-Руж.

    Краски и запахи молодой зимы сливались у него в душе в дивную мелодию легкой волнительной грусти, вдруг охватившей его, и в ней было и вдохновение, и затаенная смутная тревога и отчаянная любовь ко всему, что окружало его.

    Вдруг рядом взвизгнули колеса тяжелого авто. Жан отпрянул в сторону, пропуская джип, который скорее подходил на подводную лодку, чем на автомобиль, со всеми своими торчащими хромированными деталями.

    - Джон, ты что ли? – джип притормозил, из окна высунулось круглое радостное лицо с коротенькой задорной челкой надо лбом.

    - Привет, Босс! – обрадовался Жан неожиданной встрече.

    «Босс» была кличка его одноклассника Адика, и заслужил он ее за несомненное спортивное и хулиганское лидерство в школе. Закончив школу с двойками в аттестате, Босс, тем не менее, поступил не куда-нибудь, а на юридический. Помогли, конечно. Не успев закончить первого курса, Босс был благополучно отчислен за неуспеваемость, и его «затолкали» на заочное. В то время досуг Босса был заполнен бандитскими разборками и грабежом коммерческих киосков, из-за чего в багажнике его «Опеля» (в студенчестве Босс ездил на «Опеле») всегда покоилась бейсбольная бита, которая, естественно, без дела не пылилась. Образ жизни Босса, конечно, контрастировал с образом жизни остальных,  законопослушных одноклассников. Класс был хороший, в вузы поступили почти все, и при встрече Боссу не раз приходилось терпеть незлобливые подколы типа «Босс, учись, а то так и выйдешь на пенсию неграмотным!». Босс терпел, более того, он всегда откликался, если его просили помочь, так сказать, в сфере его профессиональных интересов. Да и любой другой одноклассник всегда бы помог и Боссу. Из школьных стен они вынесли негласный закон помогать друг другу, не задавая лишних вопросов, - кем бы кто ни стал, сколько бы они не видели друг друга.

    Выбравшийся из «подводной лодки» заметно располневший Босс, хлопая Жана по плечам и пожимая руки, наскоро поведал о том, что женился и у него дочь. Они не виделись лет пять.

    - Ну а ты – рисуешь? – спросил Босс.

    - Да, Босс, у меня выставка скоро, - Жан объяснил – где и когда.

    - Обязательно приду, Джон.

    - А ты где?

    - Я в налоговой. Если что – всегда обращайся.

    - Ты всегда был крут, Босс!

    - Не скажи. В школе я был силой, а направляющей мыслью был ты.

    Они радушно распрощались. «Джон, звони! Телефон не потеряй!» – крикнул Босс из машины.

    Жан не спеша двинулся вперед. Справа темнели окна старинного мехового ателье, вывеска от времени совсем поблекла и облупилась. Когда-то в детстве в этом ателье для него заказали мутоновую шубу. При взгляде на витрины Жан вспомнил, как мама, присев на корточки, примеряла на нем эту шубу, поправляя его, весело переговариваясь с портнихой: «И очень хорошо, что на вырост! То что надо!» Жану, конечно, не нравилось, что шуба была «на вырост» – приходилось подворачивать рукава и путаться в длинных полах. Он с благодарностью вспомнил мягкость и ровный блеск мутона и красивые даже без маникюра небольшие мамины руки, проталкивающие в тугую петлю утонувшую в меху перламутровую пуговицу.

    Напротив, сквозь черную сеть ивовых ветвей проглядывали неоновые буквы над ресторанчиком. В тишине ломко и хрустко звенел под ногами слабый ледок. Небо потемнело, и отчетливо проявились на нем конусы бледно-желтого прожекторного света у подножия монумента. От старых берез шел пар, воздух колебался от набирающего силу морозца. Навстречу Жану показались две мужские фигуры. Поравнявшись с ним, одна из фигур выдохнула:

    - Закурить не будет, братан?

    - Не курю, братаны, извините, - Жан почуял недоброе. Двое продолжали стоять поперек дороги. Один высокий, в короткой кожаной куртке, без шарфа, из широкого ворота торчала голая шея. Это он спросил закурить. Второй – приземистый и крепкий, сощурив глаза, разглядывал Жана и наконец, блеснув золотой фиксой, процедил:

    - А пальто потаскаем?

    Жан, не задумываясь, размахнулся и ударил его прямо по фиксе. Тот упал. Второй в это время набросился на Жана сзади, пытаясь задушить, и прорычал:

    - Ерик, тащи пальто!

    Жан все никак не мог освободиться от длинного. Ерик, шатаясь, встал.

    - Эй, вы что делаете? – вдруг раздался за спиной у сцепившихся Жана и длинного чей-то голос. Человек вдруг кинулся наземь и дернул за ноги длинного. От неожиданности тот отпустил Жана и упал. Жан успел увернуться от ериковского удара.

    - Бежим! – шепнул неизвестный, потянув Жана за рукав.

    - Нет, щас я… - Жан разъярился.

    - Бежим, говорю! – громче приказал человек.

    И они побежали вверх, в сторону площади, туда, где горел свет фонарей и ходили люди. Миновав темную аллею, они остановились, переводя дыхание: погони не было.

    - А я как увидел, что эти двое тебя остановили – сразу насторожился… Смотрю – бьют парня, ну я и подбежал…

    Перед Жаном стоял, тяжело дыша, человек лет пятидесяти, в добротном, но старом пальто, кое-где запачканном в извести. Потертая плюшевая ушанка съехала на бок. На крупном носу очки семидесятых годов – массивная квадратная оправа, а за ними – грустные серые глаза.

    - А вы как там оказались?

    - Да я живу тут, во-он в том доме. Вышел продышаться, стоял, курил… Чего они прицепились-то?

    - Пальто хотели снять.

    - Совсем от нищеты народ озверел… Пальто у тебя хорошее, вечером в таком ходить опасно. Э, гляди, порвали, черти…

    Жан постарался приладить надорванное плечо, но лоскут упорно отвисал вниз. Скула горела – низкорослый Ерик все же задел немного.

    - Жангельды, - Жан протянул руку неизвестному.

    - Алексей Пателеевич Седых. Хирург, правда, давно не практикующий. Можно просто Пантелеич.

    - Документы предъявите, - вдруг услышали они. Их обступила тройка патрульных полицейских.

    - Из огня да в полымя, - еле слышно пробурчал Пантелеич.

    Объяснения с полицией заняли минут десять: откуда бежали, почему выпивший (это к Пантелеичу), почему скула подбита.

    - Да вы еще их догоните, - сказал Жан, показывая в сторону аллеи.

    - Кого догоним? – не отрываясь от документов, спросил один из тройки.

    - Ну, этих, которые пальто…

    - Пройдемте с нами, гражданин, - полицейский кивнул двум другим, и они подхватили под руки Пателеича.

    - Да вы что!.. – в ужасе вскричал Жан, но тут же спохватившись, еле сдерживая злобу, вежливо уговорил патруль отпустить Пателеича: мол, я его провожу. Тройка отстала.

    Жан и Пантелеич устало плюхнулись на скамейку. Посыпал мелский крупяной снежок. Некоторое время они сидели молча. Мимо по площади проносились огни авто. Уже совсем стемнело, но вокруг было светло от обилия неона и блеска полной луны.

    - Жангельды, ты видел фильм «Ворошиловский стрелок»?

    - Видел. А что это вы вспомнили? Музыка навеяла?

    - Навеяла. Ведь как точно показано.

    - Угу. Только, я думаю, если бы «Ворошиловского стрелка» снимали бы на нашей почве, то все было бы гораздо хуже. И старика бы посадили, и девчонке бы не поздоровилось за несговорчивость.

    - Ну, ты уж перегнул… Хотя…

    Жан понемногу стал приходить в себя. Пантелеич поежился.

    - А вы заметили, Алексей, Пантелеич, до чего они похожи?

    - Кто?

    - Эти уличные бандюги и стражи закона? Прически эти одинаковые – под ноль.

    - А только сейчас понял? Эх, молодо-зелено. Но ничего, ты уже начал врубаться.

    - Алексей Пантелеич, вон киоск, я мигом. Вы ведь меня сегодня спасли. Да и праздник сегодня…

    Пантелеич еще раз поежился, просунул руку за пазуху, вытащил оттуда початую бутыль «Ореховой» и посмотрел на нее в лунный свет.

    - Надо же, не разбилась.

    Но Жан все равно побежал к киоску. Когда он вернулся, держа в руках бутылку «Казахстанского», пластиковые стаканчики и пакет с бутербродами, Пантелеич ухмыльнулся, глядя на него:

    - Сейчас опять заберут. Хоть бы в пакет спрятал. Ну ладно, давай незаметно… Ох, молодо-зелено, старших надо слушаться…

    - За вас, Алексей Пантелеич!

    Они беззвучно чокнулись пластиком.

    - И за тебя, Жангельды. Ты ведь тоже меня спас.

    Снежная крупа постепенно забелила все вокруг, а они все сидели уже почти одни на этой улице, рассказывая друг другу о себе. Жан узнал, что Пантелеич всю жизнь «оттарабанил» в «Скорой», а теперь вот уже три года без работы: «Знаешь, надоело чинить бандитов да наркоманов. В основном ведь их привозят.».

    Снег прекратился, воздух стал прозрачен и тих. Вокруг все заискрилось свежестью и чистотой. Вечер стоял благоуханный. Изредка покрикивали галки, облепившие, словно огромные черные листья, метелки тополей.

    На прощание Жан пригласил Пантелеича на выставку.

    Так вот он, монумент, к которому вот уже почти четыре часа добирался Жан, - стоит молчаливо и строго. Постепенно гасли один за другим фонари на соседних улицах, и природа приобретала в надвигающейся темноте неяркие краски брейгелевских пейзажей. Что еще, кроме ночи, сулила эта темнота, какие тайны и обещания опускались сейчас на город, на эти высотки, на симметрию площадного ансамбля, каким испытаниям суждено опуститься вместе с этой зимней темью на эту страну, на гранитные плиты, на неприметную на первый взгляд красоту его земли?

    И почему-то вдруг Жану вспомнилась Дворцовая набережная. Он делал акварель. Была осень, было также холодно, с Невы дул промозглый ветер, руки щипало, но он рисовал и рисовал, так хотелось закончить удачный пейзаж. Почему он вспомнил теперь мрачную питерскую погоду, державную силу и великолепие сурового невского архитектурного ландшафта? Отчего вдруг коротко что-то толкнуло в сердце – он не знал. Он стоял рядом с каменной стелой в окружении присыпанных снегом бронзовых рельефов, он все-таки пришел сюда, зачем-то ему это было особенно нужно. И множество картин из детства  всплыло в памяти, и школьная любовь с огромными бантами на концах тугих косичек, и каток «Динамо», на который они вместе ходили вечерами. И вдруг он почти физически ощутил непреходящее чувство любви к этой земле, на которой он стоял, и какая-то смутная тревога снова завладела им. Она звенела в морозном воздухе, и ей вторили спугнутые каким-то глухим звуком галки, взлетающие в чернильное небо и оставляющие на снегу суетливые тени.

    Категория: Наши современники | Добавил: almaty-lit
    Просмотров: 1029 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/2
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]